Мы договорились встретиться в метро на Багратионовской, чтобы вместе пойти в Горбушку на панков из Сибири.

Громов объяснил, как его узнать:

— Я в очках, на переносице они обмотаны проволокой.—  Гм, и у меня борода.

— И я в очках, — радостно сказала я, — в темных. Они у меня тоже разбитые. Ты меня по ним сразу узнаешь.

И это была чистая правда — пропустить меня было невозможно, я выделялась из толпы.

Когда только начался мой рок-н-рольный период, одной из главных задач стало создание своего собственного имиджа. По-нашему, значит, прикида. Прикид — это было все. Черная кожаная куртка, узкие черные джинсы, армейские высокие ботинки на шнуровке, прическа в стиле “нас бомбили — я спаслася, тормозила головой» и черные солнцезащитные очки в любое время года — были непременной спецодеждой любого уважающего себя рокера. Главной моей гордостью были черные мотоциклетные очки времен Второй Мировой. История их такова. Когда я перерыла в поисках подходящих шмоток весь наш дом, наступил черед квартир бабушек, тетушек и друзей, далеких от рок-н-ролла, то есть расположенных поделиться со мной старым никому не нужным тряпьем. У Софы, моей бабушки по отцу, была антресоль, довольно большая. И как-то она оговорилась случайно, и потом многократно об этом пожалела, что там хранится много трофейных вещей, привезенных с войны дедом Матвеем.

“А ведь он брал Берлин, — подумала я. — Там должно быть много всего интересного”.

Сказано — сделано, я полезла на эту антресоль под аккомпанемент Софиных стенаний.

“Не счесть алмазов в каменных пещерах”. Да, много сокровищ я нарыла. И шапки, и кепки, и пальто драповое, и костюм белый чесучовый, шинель и военный китель а-ля Сталин, всего не перечесть. Но главным приобретением были темные очки. Настоящие очки, которые носила немецкая моторизованная пехота, большие, закрывающие глаза полностью, даже и по бокам, с очень темными стеклами. Эти очки были настоящим бесценным сокровищем: таких ни у кого не было, и они были устрашающе круты. Когда я шла в них по улице, вся в черной коже, с торчащими в разные стороны темными волосами, народ предпочитал расходиться в стороны. Но вскоре произошло несчастье. Очки у меня упали, и одно стекло треснуло. В горе пришла я к Марине с Глебом, моим лучшим друзьям и конфидентам, чтобы почтить память моей невъебенной крутизны, которой так и не удалось состояться. Выпили, помянули. Глеб подумал минуту, взял белый лейкопластырь, липкий такой, который вечно оставлял на руках следы клея, и переклеил треснувшее стекло крест-накрест. Хотя это и ухудшило сильно мое зрение, зато внесло необходимый элемент опасности и приключения в мой имидж. Теперь люди не просто расходились в стороны, но мне в общественном транспорте уступали место. Никто со мной не спорил, на меня не кричали контролеры в метро и уборщицы в магазинах, никто не делал мне замечаний.

Менты, да, иногда останавливали и просили показать документы. Тогда я снимала очки, доставала паспорт и общалась с ними интеллигентным голосом воспитанной девочки из хорошей семьи. И меня всегда отпускали.

Конечно, это был конформизм с моей стороны, и некоторые друзья меня за это ругали.

— Какой же это протест, — говорили они, — если ты ходишь с паспортом и показываешь свою московскую прописку по первому требованию?

Но с другой стороны, что же, получать дубинкой по голове каждый раз, когда тебя просят паспорт показать?!

Но, несмотря на крутизну, я чувствовала, что мне не хватает какой-то незначительной детали, которая, однако, придаст моему облику нечто совершенно неповторимое. Этакий легкий завершающий штрих.

Я уже довольно долгое время, может быть, год, собирала значки на советскую тематику. В основном я специализировалась на значках с изображением Ленина. Каких только Лукичей у меня не было! Ленин-розочка, Ленин-пуговичка, Ленин-заколка (булавка и на ней малюсенькая головка Ленина), Ленин в виде треугольника, квадрата, ромбика, мяча — всего не перечесть. Кроме Лениных, мне ужасно нравились значки-медальки на коммунистические темы. Эти медальки стали моим коньком. И среди всех этих медалей, самыми прикольными были Гагарины. Там было написано на рисочке “Первый космонавт Земли”, и на самой медальке болтался улыбающийся Гагарин в космическом шлеме. Супер! Таких Гагариных у меня было штук двадцать, я просто не могла удержаться и купила все, что были в магазине. Я потом награждала ими друзей, и вообще отличившихся в борьбе. Эти медали я нацепила себе на грудь в количестве пяти или шести штук, на одну больше, чем медалей Героя у Брежнева. Ну, еще пара булавок-Лениных здесь и там для усиления эффекта и большой портрет БГ, висящий у меня на груди, как распятие.

Вечером 4-го мая, я оказалась в некотором затруднении. С одной стороны я шла на сейшен панк группы, где должна была собраться вся панковская тусовка Москвы, а значит, я просто обязана была выглядеть соответственно. Но я договорилась встретиться там с Громовым — одним из ведущих рок журналистов страны, редактором подпольного рок журнала “Гонзо”, нашего русского аналога The Rolling Stone. А ведь я мечтала стать рок журналисткой, бредила этой идеей, так что важно было произвести на него правильное впечатление.

Готовясь к важной встрече, я долго крутилась у зеркала. В общем и целом, я была довольна своим видом. Сомнения вызывала только иконка с Гребенщиковым, висящая у меня на груди вместо распятия. Панкам она точно не понравится, но на них мне плевать, я делаю и ношу, что считаю нужным. Но Громов может подумать, что я — какая-то глупая маленькая девочка, еще одна сопливая фанатка БГ, и не отнесется ко мне серьезно. Так что я, то снимала образок с себя, то вешала обратно. В конце концов, решила поехать с ним, а там — по настроению, если что — быстренько сниму его перед встречей.

Встретились на перроне. Громов оказался очень большим и длинноволосым. Соломенная копна волос и густая рыжеватая бородища. Волосы развеваются, борода торчит, красный рот плотоядно улыбается. Очки с дымчатыми стеклами может быть, и перевязаны проволокой, но там, на высоте под метр девяносто особо не разглядишь. А я еще вообразила себе, что мы с ним братья по разбитым очкам. Одет вполне цивильно, ничего вызывающего. Но вот он обалдел. У него просто пачка отвисла, и он несколько секунд смотрел на меня, не зная, что сказать. Я наслаждалась произведенным эффектом, мне это никогда не надоедало. По моему голосу и манере разговаривать он никак не ожидал увидеть такое чудо-юдо, от которого все шарахаются в стороны.

— Да, я вижу, что очки у тебя действительно, гм, разбиты. А как ты видишь сквозь них? — спросил Громов довольно иронично, — одно стекло переклеено пластырем, другое закрыто волосами…

— Когда теряешь зрение, обостряются другие органы чувств. И потом, что-то я всё равно вижу, — ответила я.

Мы уже поднимались по эскалатору, на нас все пялились. По-моему, он чувствовал себя неловко.

— Уже вечер, темно. Не хочешь снять очки?

— Не-а, я с ними не расстаюсь. Я в них даже сплю.

— Ну, как знаешь. А вот Гребенщикова советую снять. Тусовка тебя не поймет, у них другие кумиры. И вообще, как-то он не подходит ко всему твоему виду. Выпадает стилистически.

“Вот черт!” — подумала я, — “забыла ведь снять, дура! Теперь и он будет меня идиоткой считать, и панки привяжутся”.

Но слабость демонстрировать не хотелось, поэтому БГ так и остался висеть на мне, как вериги.

На подступах к Горбушке собрались панки. Вот кто по-настоящему был крут: разноцветные ирокезы, наколки, серьги в носах. А уж как прикинуты! И все это посреди глубокого Совка. Не представляю, как им удалось добраться сюда, обычно менты любого в рваных джинсах и с ирокезом выдергивали из толпы и сразу вели в отделение, где метелили по-черному, а потом бросали в обезьянник.

Мы пришли заранее, потому что Громов имел отношение к организации этого панковского фестиваля, и сразу пошли за сцену. Ощущение было, что я перенеслась во времени и пространстве, и оказалась вдруг в Лондоне году так в 77-м. Патлатые и бритые, джинсовые, кожаные и в железе, все пьяные, с гитарами, барабанными палочками и микрофонами, музыканты активно тусовались, перетекая из гримерки в гримерку. Вокруг них было полно женщин: совсем девочек и постарше, накрашенных, надушенных и разгоряченных. Громов представил меня каким-то людям.

— Вот, познакомьтесь. Это Алиса Лебедь-Белая — начинающая журналистка. Он наклонился ко мне и с самодовольной улыбкой сказал на ухо: “По-моему так лучше. Нужен же тебе запоминающийся псевдоним. И потом, тебе подходит”.

Я удивленно посмотрела на него: уж на кого, а на белого лебедя я похожа не была. Но Громову было уже не до меня; он отвлёкся на высокого, худого как палка, с длинными черными волосами, парня лет 25-ти.

— О, это наш художник. Он мне очень нужен. Саша, подожди! — и мой провожатый скрылся из вида.

Я ещё постояла на месте какое-то время, пока не поняла что Громов, наверное, пошел по своим организаторским делам, и надо крутиться самой.

Сибирские группы старались, как могли, но играли они плохо, и тексты были невнятные. Зато децибелы и тестостерон зашкаливали, и мат лился со сцены сплошным потоком, вселяя радость в наши окоченевшие от совдеповского холода сердца. Панки в стоячем партере, накачанные пивом, рубились смертно.

После концерта я стояла у выхода в некоторой растерянности, не зная, что мне делать: идти одной к метро, дожидаться Громова здесь, или пойти искать его за кулисы? Но тут он вырос у меня за спиной.

— Ну, как тебе? — спросил он.

— Какие-то они слишком сырые. Играть, как следует, не могут, и слова по большей части дурацкие, — ответила я, старательно подбирая слова: ведь я рок-журналистка, хоть и начинающая.

— И, кроме того, главный хит — “У бабушки”: “Такой прекрасной бабушки на целом свете нет,/ Она спечет оладушки,/ Она возьмет минет”. Что за чушь? Так по-русски не говорят. Или она возьмет в рот, или сделает минет.

Господи! Это Совок, 88-ой год, кругом царит полнейшее ханжество и пуританство. Мне 18, и я — еще девственница. Я и слов-то таких раньше вслух не произносила, а тут спокойно рассуждаю об этом с незнакомым практически мужчиной, старше меня больше, чем на десять лет! Но, кажется, впечатление я на него своей раскованностью и искушенностью произвела: вижу, он искоса поглядывает на меня с любопытством.

— Н-да, с русским языком у них неувязочка вышла. Но ведь они — панки, главное — экспрессия. Тебе нравится панк? Что ты, вообще, слушаешь? Кроме, “Аквариума”, конечно…

— Да “Аквариум” вообще не моя любимая группа. Я “Звуки Му” больше всего люблю! Петя — гений!!! Я на всех их сейшенах была за последний год.

— А что ж ты тогда Гребенщикова на себе таскаешь, а не Мамонова?

— Во-первых, у меня нет фотки мамоновской, а во-вторых, его никто не знает, а БГ все знают, и поэтому сильно злятся, когда видят. А если Мамонова повесить, то будут спрашивать: “А кто этот мужик”? Понимаешь, так весь эффект пропадет.

Громов начал ржать.

 — Эффект… Просто ты девочка в пубертатном возрасте, которая писается и визжит при виде своего кумира. Другие — от Жени Белоусова. А вы — от Гребенщикова или Цоя. Хотя я не отменяю значения их раннего творчества и влияния на наш рок.

— Ты ничего не понимаешь. Цой — он такой…

— Конечно, не понимаю. Мне яйца мешают. У него сексуальная харизма сильная, вот и действует тебе на яичники, или где там у вас гормоны образуются. К музыке, к настоящему высказыванию вся его поза Последнего Героя отношения не имеет.

— На концертах Битлз или Роллинг Стоунз девочки тоже визжали и плакали, но это не мешает им быть самыми великими рок-группами.

— Да, но и тем и другим этот визг так надоел, что они бросили выступать и засели в студии, писать альбомы. А Цою нравится вся эта истерика…

В это время мы уже шли к его дому. Слушать какие-то суперважные альбомы, без знания которых немыслимо даже думать о том, чтобы писать о роке.

Я насупилась и замолчала. Несмотря на все мои старания казаться серьезной и крутой, на рассуждения о минете и тому подобное, меня все равно назвали маленькой безграмотной девочкой, да еще обвинили в том, что у меня есть яичники.

Громов посмотрел на меня и засмеялся.

— У, губы надула. Как маленькая… Давай очки снимем, а то у меня папа дома. Он, знаешь, профессор, античную эстетику преподает, — может испугаться.

Он наклонился, протянул руку и снял с меня очки, убрал волосы с лица.

— Полями повеяло… Свежестью… — немного наклонился ко мне, потянул носом воздух. — Погоди, чем это от тебя пахнет? Какими-то полевыми цветами. Как там у Бунина? “Веет от них красотою стыдливою/ Сердцу и взору родные они/

И говорят про давно позабытые/ Светлые дни.

Папа-профессор ничуть не удивился тому, что в 12-м часу ночи сын привел незнакомую девушку. Громов оставил меня с ним наедине, пока быстренько наводил порядок у себя в комнате, и мы очень мило поговорили. Он был очарователен в каком-то старорежимном духе. Потом я слушала “Пинк Флойд” и “Ти Рекс” на Громовском старом катушечном магнитофоне. Альбомы были магнитные, на бобинах, и чтобы заправить их в аппарат, требовалось немалое умение и ловкость. Это был целый ритуал, священнодействие.

Я потеряла счет времени. Со мной почти на равных разговаривал взрослый мужчина, авторитет, можно даже сказать — легенда в своей области. У него был свой журнал — андеграундный, он организовывал подпольные рок-фестивали, его забирали в милицию, за ним охотился КГБ. Он сказал, что я похожа на лебедя и от меня пахнет фиалками, незабудками, или какие там еще есть полевые цветы. Он знает наизусть Бунина и Сида Барретта. Ему беспрерывно звонили по телефону, но он всем говорил, что занят, говорить не может, и возвращался ко мне. Голова у меня кружилась…

— А как ты доберешься до дома? Уже поздно. Метро не ходит, — вдруг спросил меня Громов.

— Ого, уже два! — я в ужасе подумала, что не позвонила домой и не предупредила маму, что задержусь. Она знала, что я в своем прикиде пошла на рок-концерт, и вот ночь, а меня всё нет. Мама, наверняка, не спит, сходит с ума, думает, что меня забрали в милицию. Но звонить? При нем? Показывать, что я — не свободный самостоятельный человек, и должна отчитываться перед родителями? Ни за что!

— Останешься у меня? — как ни в чем не бывало, по-будничному, спросил Громов. — Я постелю тебе на диване.

— Нет-нет, я поеду домой. На такси.

— Ты где живешь?

— Красные Ворота, Земляной Вал — на Старобасманной.

— В самом центре? Это будет стоить отсюда не меньше червонца.

— Ничего, у меня есть деньги.

— Ну, смотри, как хочешь. Я тебя провожу.